ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ НОВОГО ВРЕМЕНИ

Одно из самых ярких имен Нового времени — итальянец Николло Макиавелли (1469—1527), прекрасно разобравшийся в механизмах политического и существенно (наряду с Аристотелем) продвинувший политическую мысль в освобождении ее от догм и стереотипов. Макиавелли, несомненно, был одним из самых первых (если не самым первым) в числе тех, кто уяснил принцип самодостаточности власти и построил концепцию политики в соответствии с таким пониманием. Знаменитое положение Макиавелли — "цель оправдывает средства" — следует понимать именно как попытку (в целом удачную) выстроить приоритеты в деятельности политического лидера, подчинить всю эту деятельность не аморальной цели, но напротив — высшему благу, которое великий флорентиец связывал с "безопасностью государства". "Если безопасность государства зависит от предстоящего решения, не следует учитывать, справедливо оно или нет, гуманно или жестоко, благородно или постыдно. Отодвинув все в сторону, нужно задаваться только одним вопросом — спасет ли принятое решение жизнь и свободу государства?" (33). Итальянский мыслитель именно поэтому неправомерно обвиняется в крайнем цинизме, лицемерии и т.п. Он лишь превратил добро и зло из категорий абсолютных в категории относительные, но он вовсе не предавал анафеме сами эти понятия. Поэтому «заслуга Макиавелли, — как пишет в своей книге М. Юсим, — состояла не в освобождении "науки" от морали, а в освобождении ее от абстрактного морализирования» (34).

Отмеченный прагматизм Макиавелли сказывается во всем — в оценке роли религии в обществе, в описании возможностей установления "чистых" и смешанных форм правления, в практических рекомендациях государственному деятелю. Любое политическое действие он связывает с соотношением политических сил. Именно сила, в его понимании, является ключевым компонентом в проведении государственной политики, и именно ее анализ должен, прежде всего, интересовать аналитика. Можно сказать поэтому, что непроизнесенная мыслителем категория "ресурс" фактически является для него одной из центральных.

Макиавелли не создал какой-то принципиально новой типологии политических режимов или форм правления, следуя в этом за рассуждениями Полибия. Но, во-первых, он придал им совершенно новую трактовку в условиях становления абсолютистского государства, продемонстрировал, что типология древних вполне работоспособна и при анализе политической борьбы в совершенно новых условиях; вовторых, сделал ряд важных замечаний относительно перехода от одной формы правления к другой (35). Им впервые были вскрыты социальные корни установления тирании и показано, что ее приход подготавливают национальная раздробленность, ослабление государства от иноземных захватчиков, явления, которые Макиавелли называет "распущенностью" и "развращенностью". Флорентийский мыслитель достаточно подробно анализирует социальные основания различных политических систем, обращаясь за примерами не только к европейской, но и к восточной действительности. Можно сказать, что в этом отношении он выступает предшественником М. Вебера, сделавшего данную тематику основной в своем творчестве. Согласно Макиавелли, явления "распущенности" неизбежны в условиях становления новой государственности, а поэтому ее становление будет проходить две ступени: 1) установление единоличной власти "нового государя", мо

* Вообще "сходство" Макиавелли с Вебером не может не броситься и глаза любому сколько-нибудь внимательному исследователю. Можно выделить еще, по меньшей мере, две общие темы у этих мыслителей: авторитаризм как переходная ступень к республиканскому правлению (у Макиавелли это — "монархическая диктатура", у Вебера — "плебисцитарная демократия"); интерес к личностям политических лидеров, создание самостоятельных и частью пересекающихся типологий лидерства, сходные наблюдения на этот счет. Наконец, их обоих объединяет сама парадигма политического и социального анализа, связанная со свободой от бесплодного в научном отношении морализирования.

 

нархичсскои диктатуры в целях объединения и возвышения обескровленного государства; 2) введение смешанной формы правления, умеренной республики, не только отличающейся стабильностью устоев, но и соединяющей в себе идеалы свободы и равенства.

Следует упомянуть и еще об одной особенности взглядов Макиавелли. Он одним из первых уделил значительное внимание психологическим характеристикам политики, описав народы и властителей с помощью красочных эпитетов "злой", "кровожадный", "развращенный" и т.п. Обстоятельно проанализировав феномен политического лидерства, Макиавелли дал оригинальную типологию лидеров ("львы" и "лисицы") и показал, сколь велика их роль в укреплении государственного могущества.

С точки зрения теории режимов, весьма важно сопоставить методологию двух политических мыслителей — Томаса Гоббса (1588— 1679) и Джона Локка (1632—1704), разделенных отношением к английской буржуазной революции XV11 века и рассуждавших в принципиально различных плоскостях. Если Гоббс был сторонником государственного абсолютизма и политики своего рода "опекунского авторитаризма", то Локка следует рассматривать как теоретика политических систем либерального типа. Гоббс рассматривал человека как существо глубоко эгоистическое, обуреваемое страхом, жадностью и честолюбием. "Человек человеку — волк", а если это справедливо, то состояние "войны всех против всех" следует считать для человеческого сообщества неизбежным. И потому правителю следует жестко, используя силу и незыблемость своих прав, насаждать в обществе порядок, "гражданские законы" — это единственный способ избежать всеобщей анархии и войны.

Конечно, полагал Гоббс, существуют и "естественные законы" (Гоббс насчитывает их до 19-ти), действие которых связано с инстинктом сообщества к самосохранению. Например, естественным являлось бы стремление людей к достижению мира, отказ от некоторых препятствующих общей безопасности прав, осознание ответственности за выполнение взятых на себя естественных соглашений и т.д. Но без государственного абсолютизма, сосредоточения монархом в своих руках всей полноты власти все эти законы обречены остаться всего лишь благими пожеланиями. Гоббс совершенно недвусмысленно выступает против разделения власти суверена, какими бы соображениями такие действия не обосновывались. "Делить власть государства — значит разрушать ее, так как разделенные власти взаимно уничтожают друг друга". Суверен рассматривается им как носитель верховной власти по отношению к своим подданным, который не связан с народом никаким договором и никакой ответственности перед ним не несет.

Локк, напротив, строит свои рассуждения исходя из необходимости скорректировать гоббсовскую теорию "естественного права". Для него фундаментальным понятием выступает "общественный договор", заключаемый между государством и народом во взаимных интересах. Локк утверждает, что государство является опекуном над народом лишь постольку, поскольку выполняет его интересы. Ни о каких интересах опекуна не может быть и речи. Государство обладает лишь обязанностями и лишено всяких прав; оно, по сути дела, выполняет сугубо служебные функции и потому абсолютно демистифицировано. "Народ вправе отменить или изменить законы, если найдет, что они противоречат порученному им делу, ибо вся власть, данная опекуну— закону, ограничена интересами народа, и если этими интересами пренебрегают, опеку необходимо отобрать и вернуть тому, кто дал ее и может вручить другим, более достойным доверия, по его мнению".

Локк, как и Гоббс, полагает, что сохранение личной безопасности и имущества — главный побудительный мотив совместного существования человеческого сообщества. Он также убежден, что необходимо лишь соединить общественный договор с осознанием естественно присущих для совместно проживающих людей законов. Принципиальное же отличие их позиций связано с выяснением того, каков механизм выявления "естественных законов" и организации человеческой жизни в соответствии с ними. Гоббс высказывается в данном отношении в пользу государства, Локк — общества. Гоббс убежден, что суверен знает эти законы и обязан научить им своих подданных, выполнив тем самым возложенную на него воспитательно-просветительскую роль. Локк полагает, что законы следует находить, и никакое правительство не в состоянии будет сделать это, минуя общество.

Различие позиций кардинальное. Но нам, в соответствии с поставленными целями, представляется особенно важным отметить другое. И Гоббс, и Локк в стремлении обосновать жизненность противоположных концепций правления были правы каждый по-своему. Гоббс, с глубоким подозрением относившийся к "чистым помыслам" человека, убедительно показал, что во времена кризиса авторитарное правление способно утвердиться как гарант обеспечения стабильности в обществе. В свою очередь, Локк, доверившись обществу и прочности сложившихся в нем (помимо деятельности государства) связей, показал возможность иного выхода из создавшейся кризисной ситуации. В известном смысле, и тот, и другой были реалистами, и их позиции могут быть рассмотрены как взаимодополняющие друг друга. Гоббс увидел, вслед за Макиавелли, что власть самодостаточна, что роль силы в государственном управлении нередко оказывается решающей. Локк, из этих же соображений, имел все основания не доверять власти и свои надежды на стабильность связывал с обществом, развитием института частной собственности и правом большинства народа "на неповиновение" несправедливым законам. Практика английской политики показала правоту Локка, но можно ли считать, что развитие политической жизни в других странах, где общество все еще находится в зародышевом состоянии, опровергло сформулированные Гоббсом положения концепции "опекунского авторитаризма"? Заслуга мыслителей состоит в выявлении особенностей функционирования различных режимов, в их взаимосвязи с социальными структурами. Хотя нельзя не заметить и того, что ни тот, ни другой не обнаружили интереса к проблемам политического перехода и поиску механизмов трансформации одних политических систем в другие.

Противоречия Гоббса и Локка в определенном смысле преодолел Шарль Луи Монтескье (1689—1755), который, хотя и рассматривал по традиции скорее "чистые типы" политического правления, подошел к ним с историко-географической меркой и четко обосновал, что политические учреждения и законы в обществе не просто являются результатом "общественного договора" или ниспосланы мудрым правителем. Эти законы весьма разнообразны в каждом конкретном обществе и всецело определяются его особенностями — климатом, "нравами", величиной территории, исторической обстановкой. Монтескье весьма подробно рассматривает поэтому вопрос о среде функционирования политического режима — географической, психологической, социальной.

Развиваясь в рамках политической философии, Монтескье (как и Гоббс, и Локк) не был свободен от морализаторства и определенного смешения его собственных предпочтений с исследованием эмпирической реальности. Но в основном исследовательское начало, стремление делать выводы исходя "не из своих предрассудков, а из самой природы вещей" было в нем значительно сильнее. Такой подход, в частности, характерен для анализа французским мыслителем того, что он определяет как "принцип правления". Здесь нельзя не упомянуть о содержательной близости "принципа правления" веберовскому понятию "политического господства". Задолго до Вебера Монтескье выявляет те "страсти", которые лежат в основе того или иного правления. Так,

* Вспомним, что по Веберу в основе социальной и политической действительности лежит действительность психической жизни. За патриархальным господством скрывается "объективированная" способность памяти, за бюрократическим господством — рассудок и за харизматическим — интуиция (36).

 

деспотизм опирается, главным образом, на страх, ибо в деспотическом государстве господствует произвол. Умеренное же правление, осуществляемое конституционными монархиями и республиками, опирается соответственно на "честь" и "добродетель". Весьма важно то, что Монтескье, по сравнению с его предшественниками, интересовали не столько законы сами по себе, сколько "дух законов". В этом, главным образом, заключается вклад французского мыслителя в разработку типологии политических режимов.

С именем Монтескье связывают также развитие концепции "разделения властей", предпосылки которой содержались уже у Цицерона и, позднее, у Локка. Эта концепция, служащая обоснованием принципа законности, обеспечения политической свободы и превращения права в истинный регулятор взаимоотношений между государством и его гражданами — несомненный вклад в осмысление либерально-демократических систем. В дальнейшим идеи разделения властей, "сдержек и противовесов" будут развиты эмпирически ориентированной политической теорией американских "федералистов".

Если теоретические работы Монтескье можно, прежде всего, оценивать как вклад в осмысление либерально-демократических систем — ив этом смысле он наследует Локку — то Жан Жак Руссо (1712— 1778), хотя и в весьма своеобразной манере, скорее всего продолжил "дело" Гоббса.

Его место в палитре мировой и европейской политической философии помогают понять и глубокие замечания английского исследователя Д. Хелда. Изучая демократическую теорию Запада, Хелд прослеживает в ее формировании несколько стадий (далее, в этой главе, мы скажем об этом несколько более подробно). Одна из наиболее значительных стадий — модель либеральной демократии, которую разрабатывали такие мыслители, как Макиавелли, Гоббс, Локк, Монтескье, Джеймс Милль, Бентам, Руссо, Волстоункрафт, Дж.Ст.Милль, Токвиль и др. Однако Руссо, по сравнению с четырьмя своими предшественниками — Макиавелли, Гоббсом, Локком, Монтескье — представляет совершенно иное, с точки зрения Хелда, направление в рамках модели либеральной демократии. Хелд называет это направление "развивающейся демократией" (protective democracy), по сравнению с "защищающейся демократией" (developmental democracy) (37). Различие данных моделей связано, прежде всего, с принципом их легитимизации, тем, как они обосновывают свое право на справедливость. Защищающаяся демократия утверждает, что граждане нуждаются в защите от правителей, а также друг от друга. Только такая защита сможет обеспечить проведение правителями той политики, которая могла бы учитывать интересы всего сообщества. Развивающейся демократии этого становится недостаточно. Ее принцип легитимизации звучит иначе: оптимальная государственная политика требует широкого участия граждан в политической жизни. Такое участие необходимо не только для защиты индивидуальных интересов, но и для создания неформального, структурированного и развивающегося гражданства. Кроме того, вовлеченность в политические дела сообщества существенна для высшего и гармоничного расцвета индивидуальных способностей.

Принимая такую классификацию наиболее известных политических теорий, следует сказать, что Руссо принадлежит место зачинателя новой модели организации политической жизни. Эта модель не была абсолютно новаторской, ибо во многом, как показал другой исследователь политической мысли К.Поппер, базировалась на античных, в особенности платоновских представлениях о социальной справедливости (38). И все же это была совершенно иная модель, развиваемая в иное время и для условий общественного устройства нациигосударства.

Любопытно, что создав теоретическую модель жесткого авторитарного государства и будучи в этом близок Гоббсу, Руссо во многом исходил из принципиально отличных от гоббсовских установок. Руссо полагал, что человек по природе своей добр, и только социальные учреждения превращают его в того, кем он является. Он был убежден (в противоположность Гоббсу) в благотворности естественного состояния, ибо в этот период существовало полное равенство людей (за исключением физического). Наконец, Руссо защищал модель радикально-демократического правления, в условиях которого получили бы практическое воплощение идеи народного суверенитета и прямого народоуправства. Гоббс же, как известно, обнаружил себя последовательным сторонником абсолютизма и идей неограниченной власти монарха. Тем не менее, я не случайно сказал о типологической близости позиций данных мыслителей. Эта близость связана с тем, что и тот, и другой, хотя и по разному, обосновали модели авторитарного правления. Принципы развивающейся демократии перешли у Руссо (как позднее произошло и с Марксом) в собственную противоположность. Вот почему Б. Рассел был безусловно прав, когда писал, что "его учение, хотя оно на словах превозносило демократию, имело тенденцию к оправданию тоталитарного государства" (39). Поэтому вклад Руссо в теорию политических режимов, прежде всего, состоит в развитии этой линии аргументации (40) .

Причем Руссо, в отличие от многих других мыслителей, говорил не только о статических формах общественного устройства, или иными словами, о нормативных преимуществах радикально-демократического способа правления. Еготеория интересна и тем, что он один из немногих попытался проанализировать социальный механизм перехода к желаемому им общественному устройству. Здесь Руссо весьма последователен, и все элементы его концепции хорошо состыкуются друг с другом.

Во-первых, он довольно определенно формулирует негативное отношение к институту частной собственности. «Первый, кто напал на мысль, огородив участок земли, сказать: "это мое" — и нашел людей, достаточно простодушных, чтобы этому поверить, был истинным основателем гражданского общества», — писал мыслитель в своем труде "Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми". «От скольких преступлений, войн и убийств, от скольких бедствий и ужасов избавил бы род человеческий тот, кто, выдернув колья и засыпав ров, крикнул бы своим ближним: "не слушайте этого обманщика, вы погибли, если способны забыть, что плоды земные принадлежат всем, а земля — никому!"» Экономический фундамент желаемого для Руссо общественного устройства хорошо знаком тем, кто воспитан в условиях социалистической системы: "Я хочу, одним словом, чтобы собственность Государства была настолько велика и сильна, а собственность граждан настолько мала и слаба, насколько это возможно".

Во-вторых, он крайне негативно относится к идее представительства народных интересов, причем его аргументация весьма близка гоббсовской. Но если Гоббс писал: "Делить власть — значит разрушать ее", то Руссо формулирует данную мысль следующим образом: "Цель правительства — осуществление общей воли, мешают ему в достижении этой цели — препятствия частных волеизъявлений" (41).

В-третьих, условия, на которых он предлагает гражданам заключить общественный договор с государством, не оставляют для них никакой политической свободы. Путь к достижению идеального общественного состояния — это "полное отчуждение каждого из членов ассоциации со всеми его правами в пользу всей общины". Сам же договор в редакции Руссо звучит следующим образом: "Каждый из нас передает в общее достояние и ставит под высшее руководство общей воли свою личность и все свои силы, в результате для нас всех вместе каждый член превращается в нераздельную часть целого" (42).

Словом, перед нами довольно законченный проект жестко-авторитарной системы и путей перехода к ней. Руссо описал его на редкость точно и задолго до практической реализации. Для такого перехода требуется слабость института частной собственности, неразвитость структур гражданского общества, сосредоточенность в руках государства всей полноты власти. Не хватает лишь мощной идеологической индоктринации и всемогущего репрессивного аппарата, железной рукой ведущего неразумных "к счастью". Однако любой желающий безо всякого труда обнаружит о работах Руссо эти недостающие элементы.

Другими представителями теории развивающейся, активной демократии были замечательный французский мыслитель А.де Токвиль (1805—1859) и приверженец его идей англичанин Джон Стюарт Милль (1806—1873). Богатство идей Токвиля, корректность его формулировок, наконец, изящество стиля изложения привлекали и будут привлекать к себе внимание. С Руссо его роднит то, что внимательно изучив опыт американской демократии, он также был убежден в возможности и необходимости широкого участия индивидов в государственном управлении. Но, пожалуй, на этой констатации все их сходство и заканчивается, ибо и по своим позициям, и по своим исследовательским интересам Токвиль ближе всего к демократии, точнее, к некоему соединению демократии и аристократии.

Проблема такого соединения — одна из главных в его творчестве, проходящая сквозной темой через две главные, написанные в начале и в конце жизни, работы ("О демократии в Америке" и "Старый порядок и революция"). Проявляя первостепенный интерес к социальным основаниям политики, Токвиль анализирует взаимосвязь и возможности совмещения ценностей свободы и равенства. Причем, делает он это, подобно Макиавелли, в опоре на сравнительно-исторический инструментарий, что придает его выводам особую убедительность. Отсюда возникает интерес мыслителя к исследованию не только функционирования политических систем, но и проблем, связанных с их установлением и консолидацией. Так, например, неудачу Французской революции Токвиль рассматривает как результат чрезмерно укрепившихся еще до ее совершения деспотических, противоречащих развитию свободы учреждений и отсутствия в широких массах стремления к свободе. Революции происходят, когда люди, недовольные своим экономическим положением, обращают свой гнев против господствующих политических учреждений, используя для этого лозунги свободы и демократии. Если же эти учреждения делают шаг навстречу народным требованиям, то тем самым они лишь демонстрируют собственную слабость. Дав людям свободу и, кажется, несколько облегчив им их участь, государственные институты оказываются не в состоянии быстро и кардинально улучшить их экономическое положение. Происходит резкий, невиданный ранее взлет массовых ожиданий, крепнут иллюзии, что политическая свобода быстро улучшит бедственное положение людей. Но главное, что обнаруживается — это все более угнетающее воздействие процессов социальной дифференциации.

Получается, что люди стремились не столько к свободе, сколько к установлению социального равенства, которое, как оказалось, вполне совместимо с развитием деспотических учреждений.

С этим связан так называемый "парадокс Токвиля", до сих пор активно использующийся в сравнительном анализе политико-переходных процессов, развивающихся в условиях политической либерализации режима. Сам мыслитель формулирует его следующим образом: "Можно сказать, что французы находили свое положение тем более невыносимым, чем более оно улучшалось... Не всегда приводит к революциям переход от худого к худшему. Чаще всего случается, что народ, переносивший без жалоб и как будто нечувствительно самые тягостные законы, буйно сбрасывает с себя их бремя, как только оно облегчается" (43). О том, сколь точно схвачена здесь проблема, легко может судить тот, кто является непосредственным наблюдателем переходных процессов, происходящих, в том числе, в постсоветской России. Существо "парадокса" состоит, таким образом, в том, что уровень общественного недовольства достигает высшей отметки, когда снижается, несмотря на повышение степени политической свободы, уровень социального равенства. Выясняется не столь уж парадоксальная вещь: народные массы видят в революции отнюдь не только движение к свободе и даже не только улучшение своего социального положения, но, прежде всего, улучшение этого положения в условиях сохраняющего или крепнущего социального равенства.

Эти позиции развивал в своих работах и Джон Ст. Милль, сын известного философа Джеймса Милля. Главная его работа с интересующей нас точки зрения — трактат "О свободе", рассматривающий проблему тирании большинства, в исследовании которой философ предвосхищает многие положения теории тоталитаризма. Подобно Токвилю, Милль озабочен опасностями безоглядной демократизации, одним из феноменов которой он считает тиранию общественного мнения. Подавление личности обществом имеет множество различных граней. Одна из важнейших — навязывание ей распространенных в обществе стереотипов, которая не менее опасна, чем монополизация информации. "Даже век ошибается, также как и личность" (44), — считает Милль, и общество не в состоянии называться свободным, если в нем не соблюдается свобода дискуссий. В этой связи мыслитель считает необходимым отвергнуть идею, согласно которой правда все равно рано или поздно восторжествует. В атмосфере рабского подчинения и всеобщего конформизма истину постигают мыслители-одиночки, но отнюдь не народ.

Милль, таким образом, развил либеральную концепцию демократии, убедительно показал необходимость активных, прежде всего интеллектуальных усилий для предохранения общества от деспотизма. Главный его вывод заключается в том, что ценность государства определяется ценностью его граждан. В этом, в конечном счете, состоит залог и его величия, и стабильности. "Государство, которое превращает людей в карликов, чтобы они были послушными орудиями в его руках, даже если его цели благородны, обнаружит, что великие дела не совершаются мелкими людишками и что совершенная машина, ради которой пожертвовано всем, в конечном счете ничто, так как не хватает жизненной силы, которую уничтожили, чтобы эта машина действовала без помех".

В политической философии несколько особняком стоят достижения американской мысли, представители которой сыграли роль, подобную той, что в период возвышения Римской империи сыграл Цицерон. Подобно Цицерону, американские политические мыслители (например, Т. Джефферсон, А. Гамильтон, Дж. Мэдисон, Б. Франклин) играли активную практическую роль в государствостроении. Само название философов применимо к ним с определенной долей условности. Ведь в то время как в Европе обсуждались проблемы естественного права и социального договора, природы человека и критериев справедливости общественного устройства, по другую сторону Атлантики дискутировались преимущества двухпалатной системы законодательных органов по сравнению с однопалатной, достоинства проведения прямых президентских выборов или непрямого голосования через представителей, система оплаты деятельности выборных официальных лиц, основы судебной системы и роль правительств штатов и федерации. Печать прагматизма неизбежно лежала на всем том, что выходило из-под пера американских мыслителей и политических деятелей.

Характерен в этой связи вклад в развитие политической мысли, сделанный Т. Джсфферсоном (1743—1826), блестящим политиком, человеком необычайно ясного ума и поистине энциклопедических познаний. Главный труд Джефферсона (исключая огромную переписку), по признанию современников и его собственному признанию — написание Декларации независимости, оказавшей и продолжающей оказывать влияние на стремящиеся к освобождению народы. И если европейские мыслители провели фундаментальную работу по обоснованию права народа на восстание и по выявлению других, "естественных" прав человека, то Джефферсон воплотил право на восстание в чеканные формулировки Декларации и документально утвердил "определенные неотъемлемые права, среди которых — право на жизнь, свободу и на стремление к счастью" (45). Кроме того, Джефферсон составил проект новой конституции штата Вирджиния, положения которого впоследствии использовались Дж. Мэдисоном в процессе работы над составлением Конституции США. С точки зрения теории режимов (прежде всего, демократических) представляют интерес и проблемы федерального устройства, не привлекавшие к себе значительного внимания со стороны европейских философов. Здесь важно отметить, что Джефферсон, во-первых, доказал (в противовес Монтескье), что значительные территориальные пространства отнюдь не препятствуют установлению республики, даже наоборот; во-вторых, он выступил против чрезмерной концентрации власти в руках федерального правительства и ограничения суверенитета штатов.

Противоположные позиции отстаивал А. Гамильтон (1757—1804), представитель консервативных кругов плантаторов—рабовладельцев и торгово-промышленной буржуазии. Дискутируя с Джсфферсоном и его сторонниками, Гамильтон фактически воспроизвел все те аргументы в защиту олигархических режимов, которые уже высказывались европейскими философами. В своей боязни привлечь народ к управлению и призывах к установлению сильной государственной власти он фактически приблизился к Гоббсу, причем, немало сделал для перевода теоретических аргументов на язык практической политики. Заявляя, что "править должна та власть, в руках которой прочно находится кошелек", Гамильтон предлагал предоставлять места в правительстве согласно имущественному положению граждан. Кроме того, он выступал за установление конституционной монархии, а позднее — за установление пожизненной президентской власти, выступал против включения Билля о правах в Конституцию страны, а также защищал идею крепкой центральной власти, способной не только пресекать народные восстания, но и налагать (если потребуется) вето на законы штатов.

Приводя описание той мыслительной традиции, которая свое основное внимание уделила исследованию и обоснованию жизненности политических режимов и систем авторитарного типа (Конфуций, Шан Ян, Платон, Гоббс, Руссо, Гамильтон), нельзя не упомянуть и о политической философии Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770—1831). В разные периоды своей жизни Гегель поддерживал якобинцев и Наполеона, но в конце концов сделался преданным поклонником прусского полицейского государства. Гегель выступает несомненным противником демократических форм правления. И его вклад в теорию режимов есть, несомненно, вклад наблюдателя и исследователя одной из разновидностей авторитаризма. В гегелевской теории нелегко отделить рациональное от идеологического, ибо замысел философа в значительной степени состоял в том, чтобы освятить существующее государство и, оценив его на шкале "Добро—Зло", воззвать к необходимости смирения перед ним.

По всем показателям гегелевские рассуждения пополняют наши знания об авторитарных системах. Если Гегель говорит о правах личности, то непременно указывает, что "личность обретает свободу в выполнении долга". "Свобода, — пишет он в другом месте, — реально существует в самопожертвовании". Если мыслитель рассуждает о гражданском обществе, то, прежде всего, считает необходимым подчеркнуть его зависимый от государства характер. С точки зрения мыслителя, цель частных лиц государства можно рассматривать в качестве средства, поскольку "эта цель опосредована всеобщим", т.е. государством. Если Гегель рассуждает о законах общества, то обращает внимание на их божественный, находящийся вне сферы гражданской компетенции характер. Он отрицает договорную природу государства, а о Конституции пишет, что ее "нельзя рассматривать как нечто созданное, хотя бы она и возникла когда-то. К ней следует относиться как к чему-то существующему само по себе, божественному и вечному, находящему превыше всего сделанного человеком". Наконец, говоря о суверенности парода, Гегель утверждает следующее: «...противостоя суверенности государя, суверенность народа — одна из путаных мыслей, основанных на нелепой идее "народа". Народ без монархии — бесформенная масса, а не государство».

В гегелевской концепции особенно показательно отсутствие всякой случайности или альтернативности. Все здесь плотно взаимосвязано и взаимосогласовано и все замыкается на государстве. Кроме того, сама форма преподнесения философских идей вряд ли может быть названа демократической. Длинные фразы, отсутствие "самодиалогов" или вопросительных форм, перенасыщенность сложнейшей и самобытно нагруженной философской фразеологией создают некий ореол сакральности, поднимают рассуждения философа на совершенно иной статус — статус учения.

Все отмеченные характеристики позволяют, по мнению ряда исследователей, увидеть в гегелевской философии предтечу фашистских построений. "Несмотря на звучные философские термины, — пишет, например, В. Эбенстайн, — политическая теория Гегеля содержит все основные элементы фашизма: расизм, национализм, "вождизм", правление не по согласию, а силой авторитета и, главное, обожествление власти как высшего проявления человеческих ценностей" (46). Такие обвинения представляются не вполне корректными, т.к. не принимают

* «В философски-логическом плане, — пишет один изисследователей творчества немецкого мыслителя, — гражданское общество) расценивается Гегелем как момент государства, как то, что "снимается" в государстве» (Нерсесянц В.С. "Философия права": история и coвременность. — Гегель Г.В.Ф. Философия права. М., 1990. С. 21).

 

в расчет того значения, которое Гегель придавалправу и правовой легитимации государственной власти (47). Гегелевскую теорию поэтому не следует отождествлять с тоталитаризмом или фашизмом. В то же время описанная Гегелем теория не допускает и какой-либо спонтанности, не предусмотренной государством гражданской самодеятельности. Поэтому правильнее всего рассматривать ее как разновидность обоснования абсолютистского государства, своего рода "правового этатизма", как сформулировал B.C. Нерсесянц. И в этом качестве Гегель по праву может считаться наследником философии Т. Гоббса.

МАРКС И МАРКСИЗМ

Классический марксизм — одно из самых интересных и неординарных течений социальной и политической мысли. Вопреки распространившимся в российской публицистике в первый постперестроечный период взглядам, его вклад в осмысление политических режимов трудно переоценить. Этот вклад может быть представлен по следующим двум направлениям.

Маркс и Энгельс создали впечатляющую теорию социального и политического процесса, основные положения которой помогают осмыслить и реальности современного общества. Конечно, марксизм как теория далек от последовательности, концептуальной завершенности. Внутри него уживаются различные, даже исключающие друг друга подходы. Эта фундаментальная раздвоенность сопровождает марксистскую теорию с самого ее возникновения. В России в этот период стало чуть ли не правилом рассматривать только одну и не самую интересную версию марксистской теории исторического процесса. Весьма условно ее можно охарактеризовать как "идеологический" (или нормативный) марксизм, который особенно легко подвергнуть уничтожающей критике. Однако совершенно необходимо переосмыслить и включить в оборот российской науки принципиально иную версию теоретического анализа — "поисковый" (или антинормативный) марксизм. Основные идеи этой версии весьма плодотворны и с полным правом входят в классический фонд социологического и политологического наследия. Их с успехом использует франкфуртская школа (Ю. Хабермас, К. Оффс, М. Джей, Т. Боттомор), феноменологическая традиция (П. Бергер, Т. Лукман) и, конечно, структурно-функциональный подход (Т. Парсонс, Л. Козер, С. Липсет и др.). Перечислим только некоторые из этих идей.

— Это идея субъекта исторического развития, формирующегося под влиянием социальных и технологических новаций. Маркс ошибочно считал таким субъектом пролетариат, рассматривал его в качестве провозвестника "нового строя". Сегодня обсуждаются гипотезы о том, что социальные перемены в современном обществе все определеннее следует связывать с растущим влиянием интеллигенции, "нового знающего класса". Но как бы то ни было, политическая теория и теория режимов, в частности, не могут оставаться безучастными к такого рода идеям. Из истории известно, что восхождение класса буржуазии дало огромный толчок становлению и консолидации современных демократических институтов (не случаен в этой связи получивший распространение термин "буржуазная демократия"). Кто знает, как в дальнейшем будут строить свои отношения политическая система общества и социальные группы, занятые в наиболее перспективных в технологическом отношении производствах.

— Это идея взаимосвязи возникновения и эволюции общественных классов с превалирующим в обществе типом общественного разделения труда, определенной стадией развития производства. Кстати говоря, эта идея, как справедливо заметил В.Вильчек, служит обоснованием скорее классового сотрудничества, нежели классовой борьбы . Важность этой идеи для интересующих нас целей — ее способность стать опорной в анализе экономических и — шире — социальных оснований политики. Кроме того, здесь, с нашей точки зрения, принципиально заложено понимание той простой истины, что политика есть особый род общественной деятельности, требующий профессионализации и специализации не в меньшей степени, чем, скажем, экономика или культура.

— Это, наконец, и формационная идея — главный вклад Маркса в теоретическую социологию XIX и XX-го вв. Не приснопамятная истматовская "пятичленка", высшим достижением которой было выяснение взаимосвязей "базиса" и "надстройки", а взгляд на общество как целостный, универсальный организм, где подчинены друг другу, сложно согласованы между собой формы духовной и материальной культуры, типы знания, политического и экономического устройства.

Как видим, каждая из этих идей так или иначе затрагивает экономическую подсистему общества, то, что Маркс называл "способом производства". Такой подход, конечно же, не исчерпывает собой всего многообразия и богатства политической жизни. Но ведь и нелепо было бы рассчитывать на то, что теоретик сумеет представить универсальный метод для анализа реальности. Маркс, хотя и претендовал на создание такого метода, не был и не мог быть в данном отношении исключением из правила. Его анализ бесспорно является по своей

* Вильчек В.М. Алгоритмы истории. Философско-социологические очерки. М., 1989. С. 42.

 

природе политэкономическим, способствующим прояснению многих важных вопросов в осмыслении политических режимов. Не освещая подробно идеи "поискового марксизма", важно подчеркнуть, что формирование теории политических режимов невозможно без актуализации потенциала классической марксистской теории.

Заслуги классического марксизма не сводятся лишь к продуцированию оригинальных теоретических аргументов. Не менее существенно для всестороннего рассмотрения режимов принять во внимание тс работы, которые посвящались ситуационному исследованию политической жизни. Здесь особенно важны политическая публицистика Маркса и Энгельса, письма Маркса с разбором политической ситуации во Франции и, конечно, работа "18-е брюмера Луи Бонапарта", давшая превосходный анализ нового, неизвестного ранее типа политических режимов — бонапартизма. Важность осмысления бонапартизма, его социальных основ и особенностей политического функционирования была убедительно продемонстрирована XX веком. Режимы бонапартистского толка, т.е. единоличные в своем существе, но опирающиеся на народное волеизъявление, были установлены не только в России, но и самых разных странах Третьего Мира. Практически везде, где произошли революции — в Китае, Кампучии, Иране, ряде африканских стран, — сложились благоприятные для возникновения бонапартизмов социальные предпосылки. Это и было предтечей установления разновидностей тоталитаризма и популизма.

Раньше или позднее, но должно было наступить время, когда внутренне противоречивый, содержащий в себе свою собственную противоположность, классический марксизм распался на две различные, плохо стыкующиеся между собой традиции мышления. В теоретический спор вступили представители революционного и эволюционного толкования социально-политических реальностей. Со временем этот спор породил и два типа политических организаций, два политических течения — коммунистов и социал-демократов, отстаивавших в корне отличающиеся тактические и программные установки. При этом оба направления претендовали на получение права аутентичной преемственности с классическим марксизмом, оба находили в нем весомые аргументы и оба были действительно связаны с ним многими нитями.

Одним из наиболее влиятельных направлений радикально-революционного понимания классического марксизма стал российский большевизм. Большевизму во главе с его вождем В.И. Лениным выпала уникальная роль практического воплощения идей Маркса, точнее говоря, тех идей, которые хотя и были препарированы Лениным и Троцким, все же во многом брали свое начало в "Манифесте Коммунистической партии" и других классических текстах. В этом смысле с деятельность большевиков отчасти напоминает деятельность Цицерона и отцов-основателей США, ведь большевикам было суждено не столько закладывать основы нового мышления, сколько практически проверять верность теории. Именно эту задачу выполнял в свое время Цицерон, опиравшийся в своей практической деятельности на наследие античности (главным образом, работы Аристотеля) и Т. Джефферсон, апробировавший в своем президентстве положения европейского либерализма (сформулированные в работах Локка, Монтескье и других мыслителей). Разница заключается лишь в том, что большевики апробовали авторитарный в своей основе марксистский проект, в то время как и Цицерон, и первые политики США придерживались принципиально иных представлений об оптимальном общественном и политическом устройстве.

Поэтому работы теоретиков и практиков большевизма (В. Ленина, Л. Троцкого, Н. Бухарина, И. Сталина и др.) представляют для исследователя политических режимов несомненный интерес, прежде всего, как материалы знатоков функционирования коммунистического режима. Заметим здесь, что не только марксизм, но и большевизм никогда не были идейно единым течением. Идеологические превращения, зигзаги укреплявшегося режима также являются свидетельством его гибкости и должны стать предметом изучения в анализе политических режимов.

Заслуживает и внимательного исследования та часть большевистского теоретического наследия, которая посвящена осмыслению предпосылок революции, условий взятия политической власти и — шире — проблематики политического перехода. Здесь в этой части содержится бездна интересных и поучительных наблюдений о стагнации "старого режима", о распаде новоявленных и плохо укоренившихся демократических форм, о формировании социальной коалиции противников системы. Ленин выделял, например, целую группу факторов, благоприятствующих революции. Характерно, что в качестве одного из таких индикаторов нестабильности основатель большевизма рассматривал растущую инфляцию.

Аналитикам также следует обратить внимание на те стратегические и тактические установки большевизма, которые, как правило, отличались достаточной гибкостью и выдвигались искушенными бойцами, прекрасно разбиравшимися в правилах политической игры. Обращаясь к этой части большевистского наследия, было бы особенно полезно рассматривать их стратегию и тактику как политическое поведение оппозиции, использующей все возможные средства для получения достаточной социальной поддержки своей политики. Этот опыт должен быть изучен с особой тщательностью, исходя хотя бы из того простого факта, что это был успешный опыт — большевики добились своего. Здесь помогли бы и глубокие работы Л. Троцкого, особенно созданные в период его пребывания в оппозиции сталинскому режиму. Троцкистская теория бюрократического государства, проводившийся Троцким и его последователями анализ социальных оснований режима И. Сталина ("Что такое СССР и куда он идет?" и другие работы) до сих пор не оценены по достоинству теоретиками режимов.

Другое, социал-демократическое или эволюционное понимание марксизма в российской мысли связано с именем Г. Плеханова, а в немецкой — с именами К. Каутского, Э. Бернштейна, Р. Люксембург и целой плеяды других теоретиков и политиков, видящих стратегию и тактику своего движения, мировоззренческие позиции принципиально в ином свете. Позднее, в западных странах зародилось и развивается академическое направление, не связанное непосредственно с какимилибо политическими течениями, будь то социал-демократия или большевизм, но сохраняющее преемственность с марксизмом. Теория неомарксистов берет спои истоки из работ итальянского марксиста А. Грамши, ранних трудов венгра Д. Лукача (прежде всего, его "Истории и классового сознания") и деятельности т.н. "Франкфуртской школы", связанной с именами Т. Адорно, Г. Маркузе, М. Хоркхаймера и других.

Неомарксисты неоднородны: работы Г. Маркузе и Г. Бравермана, с одной стороны, и работы К. Оффе, Н. Пулантзаса, Ю. Хабермаса, с другой, выдержаны в различной тональности и с трудом вписываются в одну парадигму. Стремления Маркузе увидеть новый субъект революционного исторического действия в студентах и маргиналах существенно отличаются, например, от аргументации Пулантзаса, который полагает, что насильственное революционное изменение существующего западного строя вообще вряд ли возможно и рассматривает государство не как "репрессивную" силу, а как сферу соперничества различных социальных групп. Но так или иначе, это течение объединяет между собой принципиально критический взгляд (другое название направления — "критическая теория") на современное общество, преимущественный акцент на конфликтной стороне социальной реальности и ориентация на постижение тех тенденций, которые способны преобразовать данное общество в общество иной социальной и политической организации.

Достоинства этого направления связаны с ориентацией на поиск зон конфликта в рамках данного общества. Вряд ли есть необходимость разъяснять специально, что такая ориентация лучше, чем какая-либо иная способна выявить явления, дестабилизирующие политическую ситуацию, политический режим, Такая ориентация, хотя и преимущественно в теоретическом ключе, способна обнаружить и указать власти те "зазоры", которые образовались между обществом и государством и нуждаются в заполнении, дабы не перерасти в пропасть, разделяющую управляющих и управляемых. Такая ориентация, наконец, обращает внимание исследователя не столько на особенности функционирования режима, сколько на имеющиеся (или отсутствующие) предпосылки его трансформации. Критическая теория рассматривает власть как потенциальную угрозу для общества. В каких бы формах она не существовала, какие бы обличья не принимала, задача ученого заключается в том, чтобы демистифицировать Власть и способствовать созданию условий для ее оптимального функционирования.

* * *

Таковы некоторые высказанные в политической философии (к которой мы относим и марксизм) идеи, которые нам кажутся уместными при анализе политических режимов. Несмотря на то, что печать времени, а иной раз — эмоции, субъективный настрой философов нередко мешают разглядеть содержащийся в этих идеях потенциал, современный аналитик вряд ли сумеет без них обойтись. Политическая философия — не только ценнейший историческо-политический материал или культурное достояние человеческой цивилизации, но и несомненное богатство методологии политического исследования. Не будет таким уж преувеличением сказать, что все новации политической науки (политическая культура, теория коалиций, анализ элит и бихевиористские методики) имплицитно содержатся в трудах политических философов. Надо лишь внимательно их читать.


<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Аристотелевская классификация политических режимов | Основание и общее предназначение социологии




Дата добавления: 2019-10-16; просмотров: 189; ЗАКАЗАТЬ НАПИСАНИЕ РАБОТЫ


Поиск по сайту:

При помощи поиска вы сможете найти нужную вам информацию, введите в поисковое поле ключевые слова и изучайте нужную вам информацию.

Поделитесь с друзьями:

Если вам понравился данный ресурс вы можете рассказать о нем друзьям. Сделать это можно через соц. кнопки выше.
helpiks.org - Хелпикс.Орг - 2014-2020 год. Материал сайта представляется для ознакомительного и учебного использования. | Поддержка
Генерация страницы за: 0.051 сек.