Философия действия» или общая технология и праксеология А. Эспинаса
В отличие от Э.Каппа, французский социолог Альфред Эспинас (1844-1922) посвятил свою книгу «Происхождение технологии» (1890) проблемам технологии и ее истории. В ней он предпринимает «попытку создать историю общей технологии и праксеологии», т.е. задается целью написать историю «философии действия», поскольку полагал, что «философия знания имела своих историков», между тем как «история философии действия» еще не написана90.
И, тем не менее, в вопросе о сущности техники он, подобно Э.Каппу, твердо стоял на позициях органопроекции.
«Орудие, — говорил он, — составляет одно целое с работником; оно есть продолжение органа, его проекция во-вне»91.
В связи с этим он не просто заметил, что корабль, например, и впрямь «казался грекам живым существом», но и подчеркивал, что
«греческие меры представляют собой прекрасный образец органической проекции. Это палец, ладонь (ширина четырех пальцев), пядь, фут (стопа), локоть, сажень...».
Более того, он был убежден в том, что органическая проекция имеет место и действует не только в создании простых орудий, но и в работе сложных механизмов. Правда, в этих последних техническое средство становится
«проекцией уже не конечностей, а сочленений, которые соединяют органы между собою и туловищем»92.
А. Эспинас полностью согласен с Э. Каппом и в том, что органопроекция первоначально носила бессознательный характер.
«Проекция первых органических сочленений осуществилась почти с таким же неясным сознанием, как и проекция самих органов»93.
Так он приходит к определению органической проекции как «бессознательной объективации одной из частей человеческого организма» 94.
И все же он, в отличие от Э.Каппа, считал, что техника на определенном и довольно раннем историческом этапе своего развития имела религиозное происхождение. Для Древней Греции, например, данный этап совпал с так называемой гомеровской эпохой, которая завершилась VII веком до н.э. Собственно искусство, т.е. искусство, преследующее эстетические цели, было в данной эпохе еще слитым с техникой. Более того, техника, как и искусство в целом, понималась в то время не иначе как «дар божества», как нечто, имеющее небесное происхождение, поэтому
«первые машины, по-видимому, приносились в дар богам и посвящались культу, прежде чем стали употребляться для полезных целей».
О значении и роли религиозной практики в возникновении и развитии техники говорит, в частности, создание бурава с ремнем, который «был, по-видимому, изобретен индусами для возжигания священного огня...»95.
В VII веке до н.э. было изобретено греческое письмо, которое древние греки заимствовали, как известно, у финикиян. Сам факт данного заимствования точно, так же, как и окончательная «фиксация греческого алфавита, были делом святилищ». Более того, отказ древних греков от принятого на Ближнем Востоке обычая ведения письма справа налево и их выбор обратного направления для ведения своего письма были также продиктованы религиозными соображениями, поскольку именно правая сторона освящалась древнегреческой религиозной традицией как наиболее благоприятной.96
Далее А. Эспинас рассматривает вопрос о появлении чекана и создании первых монет. Он, конечно, ничуть не сомневается в том, что и «при зарождении искусства измерения ценностей мы опять-таки встречаем органическую проекцию». Но, тем не менее, сам факт появления чекана и создания первых монет он связывал с храмами и святилищами. Так, соглашаясь с Курциусом в том, что
«храмы были колыбелью монетного обращения и в течение долгих веков на монетах изображалась какая-нибудь священная эмблема», А. Эспинас также заключает, что «храмы были одновременно и монетными дворами, и государственными сокровищницами» 97.
И только позднее чекан и монетное производство теряют свою религиозную атрибутику и становятся сугубо светским делом и ремеслом.
Та же, по существу, тенденция обнаруживается и в истории искусства врачевания. Так, светская медицина, с точки зрения А.Эспинаса, не предшествовала медицине религиозной, а наоборот, следовала за ней, как ее историческая альтернатива. На болезнь сначала смотрели как на кару богов и поэтому полагали, что ее
«можно излечить... исключительно - только средствами, открытыми богами...». Поэтому неудивительно, что «медицина практиковалась в храмах как отрасль искусства гадания...».
Подобная установка держалась довольно-таки долго, поскольку ее можно достаточно отчетливо проследить еще у Эсхила (ок. 525-456 до н.э.), Софокла (ок. 496-406 до н.э.) и Геродота (между 490 и 480-ок. 425 до н.э.), согласно которым эпидемии являются следствием и выражением гнева богов. Правда, самый младший среди трех великих афинских трагиков — Эврипид (ок. 480-406 до н.э.) — уже
«различает два рода болезней: те, которые приходят сами собой, по связи физических причин, согласно теориям его современников, и те, которые посылаются богами; эти мы излечиваем обрядами»98.
Однако ситуация кардинальным образом меняется только вместе с формированием врачебного искусства Гиппократа (ок.460-ок.370 до н.э.) и его школы, где на причины, вызывающие болезни, уже полностью перестали смотреть как на нечто сверхъестественное и божественное. Болезни, согласно Гиппократу и его последавателям, вызываются естественными причинами и поэтому они могут и должны излечиваться только естественными способами. Исходя из этого, традиционные религиозные способы лечения болезней объявляются не просто бесполезными, но даже вредными и опасными. В соответствии с данной установкой врач более уже не может приписывать свой успех или же свою неудачу сверхъестественным силам, а должен основывать свою медицинскую практику на биологических и патологических теориях. Следовательно, можно определенно сказать, что, только начиная с Гиппократа, медицина перестает быть частью религиозной практики и становится предприятием рациональным и светским. 99
В свете сказанного А.Эспинас приходит к выводу, что вся техника так называемой гомеровской эпохи «была религиозной, традиционной и местной». Поэтому именно мифы оказались «ее верным, хотя и символическим выражением». Подобный способ выражения и объяснения может показаться, на первый взгляд, прямо противоположным принципу органопроекции. Однако это не так. Дело в том, что «мифический символизм коренится в том же процессе», т.е. в бессознательной объективации человека, определенной стороной которой как раз и выступает органопроекция.
«Он является продуктом психологической и социологической проекции», которые как «психические операции и социальные отношения, извлеченные из сознания человека без его ведома», персонифицируются и, таким образом, «привлекаются им для объяснения своих собственных созданий».
Следовательно, с оригинальной точки зрения А. Эспинаса, следует различать три «стадии проекции и объективации»: органическую, психологическую и социологическую.100 И именно к этим двум последним необходимо, по-видимому, отнести мифологические представления, религиозные верования и религиозную практику.
Каждый человек, по мнению А. Эспинаса, является частью социальной среды и, следовательно, принадлежит к определенной социальной группе, которая характеризуется своими искусствами не в меньшей степени, чем каждый биологический вид — своими инстинктами. Искусство же, в отличие от инстинкта, есть форма действия, которая не передается «по наследству вместе с организмом», а как продукт «опыта и размышления» прививается каждому отдельному индивиду «примером и воспитанием».'01
Далее А. Эспинас подчеркивает, что в праксеологии и общей технологии речь должна идти не об изящных, а только о прикладных искусствах, которые у греков получили название «technai». У древних греков необходимо, с его точки зрения, перенять и установку, согласно которой навыки подразделялись на
«сознательные и обдуманные... (или практику)» и простые, «которые устанавливаются произвольно, без предварительного анализа».
Из всей этой совокупности навыков только первые входят в предмет технологии.
«Только зрелые искусства, — пишет А.Эспинас, — а не бессознательная практика дают начало науке, которой мы занимаемся, и порождают технологию». 102
Устанавливая различие между праксеологией и общей технологией, А.Эспинас отмечает, что слово «практика» охватывает в своем значении все коллективные проявления воли, как самопроизвольные, так и обдуманные. Поэтому производимый от него термин «праксеология» используется для обозначения науки, изучающей «общую совокупность фактов этого порядка». Говоря более определенно, праксеология — суть наука «о самых общих формах и самых высших принципах действия всех живых существ». В отличие от нее общая технология провозглашается А. Эспинасом наукой лишь «о совокупности правил искусства и техники...». 103
Общая технология охватывает собой, по мнению А. Эспинаса,
«три рода проблем» или три рода исследования, «в зависимости от трех точек зрения, с которых можно рассматривать технику.
Во-первых, можно производить аналитическое описание ремесел в том виде, в каком они существуют в данный момент, в данном обществе...».
Именно так создается «морфология, соответствующая статистической точке зрения». С данной позиции социолог работает как ботаник или зоолог, поскольку
«характер постоянства, который приобретают искусства и ремесла под влиянием традиции, позволяет ему изучать их, как мы изучаем органы и инстинкты живых существ».
Во-вторых, можно исследовать условия и законы, при которых
«устанавливается каждая группа правил, каким причинам они обязаны своей практической действительностью».
Здесь мы имеем дело с динамической точкой зрения, при которой
«органы социальной воли имеют свою физиологию, как и органы индивидуальной воли.
В-третьих, комбинация статистической и динамической точек зрения дает возможность изучать установления этих органов, имея в виду либо зарождение, апогей и упадок каждого из них в данном обществе, либо эволюцию всей техники в человечестве, начиная от самых простых до самых сложных, в чередовании традиций и изобретений, которое составляют как бы ее ритм».
Именно совокупность указанных трех родов исследования и образует, собственно говоря, общую технологию, которая
«в области действия... занимает место, соответствующее логике в области знания»104
Именно так А. Эспинас реализует цель своего исследования и конкретно решает проблему создания философии действия, «основная черта» которой заключается в том, что «индивидуальное практическое сознание не имеет закона в самом себе». Отсюда, однако, не следует, что философия действия противостоит философии знания как чему-то внешнему и чуждому. Как раз наоборот, она, вместе с этой последней, образует некую целостность, внутри которой они активно взаимодействуют между собой. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что «учение», т.е. знание не только отражает всегда «характер самой практики», но одновременно с этим оно сообщает ей «оправдание и опору»105.
Дата добавления: 2016-04-02; просмотров: 1018;